Неточные совпадения
— Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, — проговорил он, обращаясь ко всем
посетителям, — но меня ждут еще раньше вашего прибывшие. А вы все-таки не лгите, — прибавил он, обратившись к Федору Павловичу с веселым
лицом.
Недалеко от влюбленной парочки сидел черный лохматый человек с мрачным
лицом и сердито говорил что-то безбородому
посетителю, похожему на скопца.
— Это слабость, да… — всхлипывая, говорил Леонтий, — но я не болен… я не в горячке… врут они… не понимают… Я и сам не понимал ничего… Вот, как увидел тебя… так слезы льются, сами прорвались… Не ругай меня, как Марк, и не смейся надо мной, как все они смеются… эти учителя, товарищи… Я вижу у них злой смех на
лицах, у этих сердобольных
посетителей!..
Наполз нэп. Опять засверкал «Эрмитаж» ночными огнями. Затолпились вокруг оборванные извозчики вперемежку с оборванными лихачами, но все еще на дутых шинах. Начали подъезжать и отъезжать пьяные автомобили. Бывший распорядитель «Эрмитажа» ухитрился мишурно повторить прошлое модного ресторана. Опять появились на карточках названия: котлеты Помпадур, Мари Луиз, Валларуа, салат Оливье… Но неугрызимые котлеты — на касторовом масле, и салат Оливье был из огрызков… Впрочем, вполне к
лицу посетителям-нэпманам.
В числе этих
посетителей одно
лицо было в высшей степени комическое.
Несмотря на то, что дом полон траурных
посетителей, никто не жалеет о ее смерти, исключая одного
лица, которого неистовая горесть невыразимо поражает меня.
В одно прекрасное утро является к нему один
посетитель, с спокойным и строгим
лицом, с вежливою, но достойною и справедливою речью, одетый скромно и благородно, с видимым прогрессивным оттенком в мысли, и в двух словах объясняет причину своего визита: он — известный адвокат; ему поручено одно дело одним молодым человеком; он является от его имени.
Кроме обыкновенных
посетителей этого дома, мы встречаем здесь множество гостей, вовсе нам не знакомых, и несколько таких
лиц, которые едва мелькнули перед читателем в самом начале романа и которых читатель имел полное право позабыть до сих пор.
В одно зимнее утро, часов в одиннадцать, в кофейной был всего только один
посетитель: высокий мужчина средних лет, в поношенном сюртуке, с
лицом важным, но не умным. Он стоял у окна и мрачно глядел на открывавшийся перед ним Охотный ряд.
На этом месте беседы в кофейную вошли два новые
посетителя, это — начинавший уже тогда приобретать себе громкую известность Пров Михайлыч Садовский, который с наклоненною немного набок головой и с некоторой скукою в выражении
лица вошел неторопливой походкой; за ним следовал другой господин, худой, в подержанном фраке, и очень напоминающий своей фигурой Дон-Кихота. При появлении этих
лиц выразилось общее удовольствие; кто кричал: «Милый наш Проша!», другой: «Голубчик, Пров Михайлыч, садись, кушай!»
Дней через несколько к Донону собралось знакомое нам общество. Абреев был в полной мундирной форме; Плавин — в белом галстуке и звезде; прочие
лица — в черных фраках и белых галстуках; Виссарион, с белой розеткой распорядителя, беспрестанно перебегал из занятого нашими
посетителями салона в буфет и из буфета — в салон. Стол был уже накрыт, на хрустальных вазах возвышались фрукты, в числе которых, между прочим, виднелась целая гора ананасов.
Но, видно,
лицо у Лаврецкого было очень странно: старик сделал себе из руки над глазами козырек, вгляделся в своего ночного
посетителя и впустил его.
Расспрашивал, над чем я сейчас работаю, крайне заинтересовался моим намерением писать «Записки врача», говорил: «Пишите, пишите! Это очень важно и интересно». Однажды среди обычных
посетителей «четвергов» я увидел новое
лицо. Почтенных лет господин, плотный, с седенькою бородкою клинышком), очень обывательского и совсем не писательского вида.
Секретарь редакции, молодой человек, с
лицом, указывавшим на его семитское происхождение, отправился доложить о
посетителе, взяв от мнимого графа его визитную карточку.
С этим выражением
лица, против которого немногие могли устоять, встречала она почти всегда своих постоянных
посетителей.
В эту минуту жертвой старика был один маленький, кругленький и чрезвычайно опрятный немчик, со стоячими, туго накрахмаленными воротничками и с необыкновенно красным
лицом, приезжий гость, купец из Риги, Адам Иваныч Шульц, как узнал я после, короткий приятель Миллеру, но не знавший еще старика и многих из
посетителей.
— Ты здесь? — воскликнул он взглянув в
лицо таинственного
посетителя.
— И он. Кричал на них. Они как будто жаловались друг на друга. И если б вы взглянули на этих
посетителей!
Лица смуглые, широкоскулые, тупые, с ястребиными носами, лет каждому за сорок, одеты плохо, в пыли, в поту, с виду ремесленники — не ремесленники и не господа… Бог знает, что за люди.
Дворники и в Петербурге стараются избегать взоров
посетителей, а в Москве подавно: никто не откликнулся Берсеневу; только любопытный портной, в одном жилете и с мотком серых ниток на плече, выставил молча из высокой форточки свое тусклое и небритое
лицо с подбитым глазом да черная безрогая коза, взобравшаяся на навозную кучу, обернулась, проблеяла жалобно и проворнее прежнего зажевала свою жвачку.
Первые ряды кресел занимали знаменитости сцены и литературы, постоянные
посетители Кружка, а по среднему проходу клубочком катился, торопясь на свое место, приземистый Иван Федорович Горбунов, улыбался своим лунообразным, чисто выбритым
лицом. Когда он приезжал из Петербурга, из Александринки, всегда проводил вечера в Кружке, а теперь обрадовался увидеть своего друга, с которым они не раз срывали лавры успеха в больших городах провинции — один как чтец, другой как рассказчик и автор сцен из народного быта.
Открыто говорили, что три действующие
лица списаны с натуры: петербургский крупный делец барин…ищев; московский миллионер, разбогатевший на железнодорожных подрядах Петр Ионыч Губонин, и его сын Сережа, которого знали
посетители модных ресторанов, как вообще знали там молодых купеческих сынков, не жалевших денег на удовольствия.
Это был еще далеко не старый человек, с солидным брюшком, «толстомясый» и «толсторылый», как величали его зачастую подвыпившие гости.
Лицо его действительно было кругло, и глаза заплыли жиром, что не мешало им быстро бегать в крошечных глазных впадинах и зорко следить за всеми
посетителями.
А у Миримановых происходило что-то странное. Вечером, когда темнело, приходили поодиночке то гимназист, то настороженно глядящая барышня, то просто одетый человек с интеллигентным
лицом. Мириманов удалялся с пришедшим в глубину сада, они долго беседовали в темноте, и потом
посетитель, крадучись, уходил.
Посетители и посетительницы, с очень важным видом, хоть и с маленьким утомлением в
лицах, начали разъезжаться.
Один только кабинет иногда может разоблачить домашние тайны, но кабинет так же непроницаем для посторонних
посетителей, как сердце; однако же краткий разговор с швейцаром позволил догадаться Печорину, что главное
лицо в доме был князь.
Посетители института, не смея вслух восторгаться ее наружностью, нередко останавливались перед ней, как будто изумленные собранием стольких наружных совершенств в одном
лице.
Он мне очень понравился — и я, продолжая рассматривать картинки, с удовольствием поглядывал на этого нового
посетителя, совсем не похожего ни на кого из серых членов генеральской семьи. В его милом
лице и приятной фигуре было что-то избалованное и женственное.
Затем подошли франко-русские торжества. Градоначальник с кислой миной разрешил играть марсельезу. Ее тоже требовали ежедневно, но уже не так часто, как «Бурский марш», причем «ура» кричали жиже и шапками совсем не размахивали. Происходило это оттого, что, с одной стороны, не было мотивов для игры сердечных чувств, с другой стороны —
посетители Гамбринуса недостаточно понимали политическую важность союза, а с третьей — было замечено, что каждый вечер требуют марсельезу и кричат «ура» все одни и те же
лица.
Публика была скромная, много девушек, без куафюр, в просто причесанных волосах и темных кашемировых платьях, молодые люди в черных парах, студенты университета и академии, но не мало и пожилых, даже старых мужчин, с седыми бородами, лысых, худых и толстых, с фигурами и выражением
лица писателей, художников и особого класса
посетителей публичных чтений и торжеств, существующего в Петербурге.
Некоторые из
посетителей моих упрекают меня в «надменности», спрашивают, откуда я взял право учить и проповедовать: жестокие в недомыслии своем, они хотели бы и улыбку согнать с
лица того, кто как убийца навеки заключен в тюрьму.
Придав своему
лицу и позе то обычное выражение величавого благородства, с каким встречаю я
посетителей, и только слегка смягчив его ввиду романического характера истории шутливой и приятной улыбкой, я приказал открыть дверь.
Фигурою своею, в которой преобладающим является выражение спокойной силы и уверенности, а также
лицом я напоминаю несколько микельанджеловского Моисея — так говорят, по крайней мере, некоторые из моих любезных
посетителей.
Посетителю понравилась веселая откровенность Фебуфиса, а также и то, что он его будто боялся.
Лицо герцога приняло смягченное выражение.
Она притаилась и стояла с самым решительным намерением при первом новом появлении под ее окном ночного
посетителя распахнуть раму и плюнуть ему в
лицо.
И она твердо решилась не простить шалуну этой новой его дерзости. Платонида накинула себе на голые плечи старенькую гарнитуровую шубейку, в которой мы ее видели утром разговаривавшую с Авениром на огороде, и притаилась тихо за оконницей. На галерее теперь все было тихохонько, не слышно было ни шума, ни шороха; но Платонида не доверяла этой тишине. Она притаилась и стояла с самым решительным измерением при первом новом появлении под ее окном ночного
посетителя распахнуть раму и плюнуть ему в
лицо.
Торговец был еврей, любил обирать офицеров и разгулу их потворствовал, но сам их боялся и, — для того ли, чтобы они хоть мало-мальски вели себя тише при возбуждении, — он повесил в том помещении, где пировали его гости, портрет
лица, которое, по его понятиям, могло напоминать
посетителям его заведения об уважении к законам благочиния.
Игнаций никогда не находился в такой бойкой и проницающей позиции. Тот, бывало, всегда сидел на особливом этаблисмане, обитом черною кожею, и ни за что не обеспокоивал себя, чтобы смотреть на входящего
посетителя и определять себе, коего духа входящий? Это было бы слишком много чести для всякого. Игнаций держал свою задумчивую голову, опустив
лицо на грудь или положив щеку на руку.
Звонок его был резкий и властный, и сам Александр Антонович вздрогнул; он подумал, что явился кто-нибудь из важных
посетителей, и медленно пошел навстречу, сделав на своем полном и серьезном
лице приветливо-ласковую улыбку.